1 сентября 2026 года, сразу после сезона отпусков, вступают в силу Федеральный закон № 43-ФЗ и постановление правительства № 750, регулирующие передачу генетических данных человека за пределы России. Власти называют новые правила мерой по защите национальной безопасности и «генетического суверенитета». Однако многие ученые воспринимают их как серьезный удар по международному научному сотрудничеству: опасаются новых бюрократических барьеров, проблем с публикациями в ведущих научных журналах и даже риска уголовных дел.
Генетика под контролем
Одна из главных сторонниц нового закона, вице-спикер Государственной думы Ирина Яровая, объясняет его необходимость соображениями государственной безопасности. «Жесткий контроль необходим, поскольку зафиксированы случаи исследований с биологическими образцами граждан России в зарубежных «секретных лабораториях»», — объясняет она. Председатель Госдумы Вячеслав Володин также считает, что такой закон необходим для «дополнительной защиты генетического биоматериала граждан». По его словам, эти сведения представляют огромный интерес как для коммерческих компаний, так и для мошенников, а государство обязано действовать на опережение, создавая барьеры для бесконтрольной передачи данных за рубеж.
В итоге новый закон фактически приравнивает генетическую информацию о гражданах России к сведениям особой государственной значимости и вводит строгие ограничения на ее передачу иностранным гражданам, организациям и государствам. Точнее, передача индивидуальных генетических данных за рубеж разрешена, но лишь в строго определенных целях: для оказания медицинской помощи конкретному пациенту, разработки или изготовления лекарств для него, а также в рамках международного сотрудничества.
Если раньше передача биоматериалов и генетических данных во многих случаях регулировалась внутренними протоколами институтов, соглашениями о конфиденциальности или стандартными экспортными лицензиями, то теперь вводится государственный контроль.Любая передача генетических данных человека за пределы России теперь требует прохождения государственной экспертизы и получения одобрения уполномоченных органов.
Особое внимание в постановлении уделено данным, полученным в ходе популяционных генетических и иммунологических исследований. Закон декларирует защиту «генетического суверенитета» — информации об особенностях ДНК больших групп населения, проживающих в России. Передать такие массивы данных зарубежным лабораториям или в международные базы данных теперь станет значительно сложнее.
В документе прописано, что передача данных категорически запрещена, если она создает угрозу национальной безопасности РФ (как мы помним по делу гиперзвуковиков, за этой формулировкой могут скрываться даже данные, давно вошедшие в учебники) или если цели передачи за рубеж не соответствуют заявленным в научных или медицинских программах (что, опять же, во многом зависит от точки зрения проверяющего). Ограничения распространяются как на организации — НИИ, вузы и коммерческие лаборатории, — так и на физических лиц: ученых и исследователей.
Постановление также устанавливает конкретные правила передачи данных в случаях, когда она не подпадает под запрет. Теперь исследователь или организация обязаны подать детальное уведомление и заявление, в которых необходимо подробно обосновать, зачем данные отправляются за рубеж, кто является их конечным получателем, каким образом обеспечивается их защита на принимающей стороне и, если речь идет о публикации научной статьи, какое значение эта передача имеет для академического сообщества.
Главные новости о жизни ученых во время войны, видео и инфографика — в телеграм-канале T-invariant. Подпишитесь, чтобы не пропустить.
Для российских генетиков и антропологов, которым еще удавалось сохранять отдельные каналы научного сотрудничества с зарубежными коллегами (например, отправлять образцы или секвенированные данные для совместных публикаций), этот документ возводит новый «железный занавес»: проводить международные исследования в области генетики без одобрения профильных министерств и спецслужб теперь фактически невозможно.
Закон ссылается и на Национальную базу генетической информации. С момента вступления его в силу — с 1 сентября — государственные корпорации, компании с госучастием, бюджетные и другие государственные учреждения обязаны передать имеющиеся у них сведения в Национальную базу генетической информации до конца 2027 года.
Наука без публикаций
Оказалось, что сразу после принятия закона многие научные институты призвали своих сотрудников как можно быстрее отправить в редакции статьи с последними исследованиями и приложить все усилия, чтобы они были опубликованы до вступления закона в силу. Институты можно понять.
Все ведущие международные журналы (Nature, Science, Cell, PLOS, The Lancet) придерживаются политики FAIR (Findable, Accessible, Interoperable, Reusable), которая обязывает авторов перед публикацией выкладывать «сырые» полногеномные данные (файлы FASTQ/FASTA) в открытые международные репозитории (GenBank, SRA, GISAID, ENA) и указывать их уникальный идентификатор (Accession Number). Без этого рецензенты просто не примут статью к публикации. После вступления закона в силу российским исследователям передавать такие данные за рубеж будет запрещено.
Но даже если удастся найти журнал, не требующий размещения сырых данных в международных репозиториях, авторам все равно придется пройти процедуру согласования с ведомственной комиссией. Если речь идет об агрегированных, обезличенных данных, комиссию необходимо уведомить. Если в течение 15 рабочих дней ответа не последует, публикацию можно будет продолжить. Для публикации индивидуальных генетических данных потребуется уже специальное разрешение комиссии. На его выдачу законом также отведено 15 рабочих дней, однако если комиссия запросит дополнительные материалы, срок увеличится еще на десять дней.
Собеседники T-invariant считают, что эти изменения серьезно осложнят публикацию российских исследований в ведущих мировых научных журналах. Андрей (здесь и далее имена наших собеседников изменены из соображений их безопасности), много лет проработавший в Институте цитологии и генетики, а сейчас сотрудник одного из университетов в центральной Европе, подчеркивает: сами исследования проводить можно и без зарубежных коллег, однако невозможность публиковать результаты станет для данного направления науки губительной.
«Если мы посмотрим ключевые работы по генетике человека, опубликованные в журналах с высоким импакт-фактором, то увидим, что российский вклад там чаще всего заключался в предоставлении материала, — говорит Андрей. — Например, в проектах Сванте Паабо (Паабо получил Нобелевскую премию в том числе благодаря находкам из Сибири — речь о денисовском человеке из Денисовой пещеры на Алтае. — T-invariant), выделение и анализ ДНК не проводились на территории России: все образцы анализировались в Германии большой командой высокопрофессиональных специалистов. Российские участники несомненно привнесли большой вклад, ограничивающийся находкой материала и его передачей».
По словам Андрея, сегодня подготовить библиотеку ДНК — не проблема. Секвенирование проще и дешевле сделать, например, в BGI в Пекине или на других зарубежных площадках. В России это тоже возможно, но значительно дороже и медленнее. Главная проблема — качественный биоинформатический анализ: в мире уже есть команды, которые десятилетиями занимаются этим на высоком уровне (например, биоинформатическая группа в Институте Макса Планка в Лейпциге, для которой это рутинная работа). Такой анализ можно выполнить и в России — дороже и менее эффективно, но можно.
Однако дальше встает другой вопрос: допустим, ученые получили серьезный научный результат — как и где его публиковать? По новому закону он не сможет стать достоянием мирового научного сообщества, потому что окажется «закрытым».
Отсюда неутешительный вывод Андрея: закон надолго затормозит развитие российской генетики человека.
«В том числе потому, что международное научное сообщество не сможет оценивать качество работы российских генетиков, а исследования будут публиковаться в каких-то закрытых журналах, — говорит он. — Это превратит направление в местечковое и изолированное. Ничего хорошего в этом нет».
Другой наш эксперт-генетик приводит конкретный пример того, как дополнительные согласования уже влияли на научные исследования.
Актуальные видео о науке во время войны, интервью, подкасты и стримы со знаменитыми учеными — на YouTube-канале T-invariant. Станьте нашим подписчиком!
«Когда началась пандемия COVID-19, буквально в первое лето коллеги из нескольких институтов собрались и сделали очень красивую работу по филогении штаммов коронавируса и их распространению в России, — рассказывает Александр. — На тот момент это было одно из первых подобных исследований в мире. Но они долго не могли его опубликовать именно из-за проблем с данными. Им запрещали выкладывать геномы в международную базу GISAID, где собиралась мировая статистика по ковиду. Переговоры шли мучительно долго. В итоге удалось договориться о публикации данных на альтернативной площадке, где они формально были доступны, но не в основной базе. На все согласования ушло полтора года. В результате статью, которую в свое время оторвали бы с руками в Nature или хотя бы в Nature Communications, опубликовали в гораздо более скромном PLoS ONE. Потому что поезд уже ушел. Выйди она вовремя — это была бы звездная публикация. А через полтора года подобные исследования успели провести десятки других групп по всему миру. Вот это и есть пример того, как мы назло теще сами себе уши отмораживаем».
Еще один наш собеседник обращает внимание на другой аспект закона — работу межведомственной комиссии, которая должна разрешать или запрещать передачу данных для публикации.
«И закон, и постановление выглядят очень странно. Согласно им, даже обезличенную информацию придется передавать в межведомственную комиссию, — объясняет Виталий. — Если исследование популяционное или иммунологическое, то есть содержит обезличенные суммарные данные о частотах аллелей, порядок носит уведомительный характер. Но я с момента публикации постановления пытаюсь поставить себя на место членов этой комиссии. Допустим, я популяционный генетик. В документе сказано, что основанием для отказа может стать «представление сведений в неполном объеме или недостоверность присланных сведений». Как проверять полноту и достоверность этих данных? Кто и каким образом будет это делать? Я пока не могу себе этого представить».
Виталий обращает внимание и на еще одно основание для отказа — «наличие рисков нарушения прав и законных интересов граждан Российской Федерации» или «наличие рисков для биологической безопасности Российской Федерации»:
«У нас есть закон о биологической безопасности. Я его внимательно изучал, но там все касается инфекций. Как это связано с популяционной или медицинской генетикой, я не понимаю. Закон начнет действовать уже через месяц, но межведомственная комиссия до сих пор не создана. Когда ее создадут — неизвестно, кто в нее войдет — тоже непонятно. Если там окажется хотя бы несколько профессионалов, мне их уже жалко. Статей по популяционной генетике человека огромное количество, плюс есть диссертации. Они что, действительно будут все это проверять? Я в это не верю».
Виталий признается, что новый закон вызывает у него неприятные ассоциации с делом «гиперзвуковиков». «Уже тогда, когда разворачивалось дело гиперзвуковиков, у меня возникло подозрение, что следующими будут генетики. Слишком много разговоров было о разработке биологического оружия против России. Я очень хорошо представляю, как после публикации статьи, прошедшей все согласования и комиссии, в ней вдруг «обнаружат» ущерб биологической безопасности РФ или государственную тайну. Всегда можно будет сказать, что авторы раскрыли секретные сведения, которые теперь используются на Западе для разработки биологического оружия», — говорит он.
Биооружие как политический аргумент
Самое распространенное объяснение появления нового закона — желание предотвратить утечки биоматериала и генетических данных, которые якобы могут привести к созданию нового генетического оружия. Идея о биооружии, избирательно действующем на определенные этнические группы, далеко не нова.
Еще в мае 2007 года тогдашний директор ФСБ Николай Патрушев представил Владимиру Путину секретный доклад, согласно которому западные научные центры якобы разрабатывают «генетическое и биологическое оружие, нацеленное против населения России». Вскоре после этого Федеральная таможенная служба ввела жесткий запрет на вывоз за рубеж любых биоматериалов россиян.
Научное обоснование этой сомнительной идеи попытался дать в сентябре 2015 года глава Курчатовского института Михаил Ковальчук. На лекции в Совете Федерации он заявил, что на Западе создается «принципиально новый подвид людей — служебный человек», а также ведется сбор биологического материала для разработки «генетического оружия, избирательно поражающего конкретный этнос».
С 2017 года эту тему публично начал развивать и президент России. В октябре 2017-го на заседании Совета по правам человека Владимир Путин произнес ставшую знаменитой фразу: «Вы знаете, что биологический материал собирается по всей стране? Причем по разным этносам и людям, проживающим в разных географических точках Российской Федерации. Вот вопрос: зачем делают это профессионально и планомерно?» Поводом для такого заявления стала научная программа ВВС США по сбору образцов синовиальной жидкости и РНК для исследований опорно-двигательного аппарата.
«Это продолжение давней истории, которая началась с рассказов о том, что вдоль российских границ якобы обнаружили множество биологических лабораторий, разрабатывающих оружие против граждан России, — считает Виталий — В основном речь шла о бывших советских противочумных станциях. После распада СССР они остались без финансирования, и США выделили деньги на поддержание их работы, понимая, к чему может привести отсутствие эпидемиологического мониторинга. Когда российские войска заняли эти станции в Украине, там, естественно, нашли протоколы уничтожения бактериальных культур. И решили, что сами культуры уничтожили, а документы в спешке забыли. Хотя это были обычные журналы учета: буквенно-цифровые коды в них позволяют понять происхождение каждой культуры. Забавно, но в этих документах оказалось, что большинство образцов были получены из России».
При этом Виктор считает, что у подобных опасений есть хотя бы минимальная научная основа.
«Такие примеры давно вошли в учебники. Например, способность усваивать молоко во взрослом возрасте. Она определяется двумя разными мутациями: одна распространена в Европе, другая — в Африке. А дальше частота начинает расти в восточном направлении. У народов Центральной Азии частота этого аллеля составляет 87 %, на юге Сибири – 90.6% и на северо-востоке Сибири – 92.9 %.Поэтому, когда в СССР школьникам в Якутии начали бесплатно выдавать по два стакана молока в день, большинство детей в итоге оказалось в туалете. Это хороший пример того, как незнание генетических особенностей населения может привести к совершенно обратному результату», — говорит он.
Андрей считает, что разговоров вокруг этой темы всегда было значительно больше, чем научных оснований:
«Здесь всегда хватало спекуляций — начиная с Льва Гумилева и заканчивая бесконечными спорами о том, кто кому этнически родственен. Они продолжаются до сих пор, потому что не хватает качественных референсных баз. В Сибири и европейской части России население постоянно перемешивалось: не существовало популяций, которые долгое время жили бы полностью изолированно и поэтому легко определялись бы генетическими тестами как „чистые“. Отсюда и бесконечные дискуссии: кто такие булгары, какой след оставили викинги у русских, являются ли жители Подмосковья ассимилированными финно-уграми или у них преобладает славянский компонент. Но главный вывод, который прекрасно сформулирован в книге Дэвида Райха „Кто мы и как сюда попали“, заключается в том, что наши предки на протяжении всей истории постоянно перемещались и смешивались друг с другом. Главная черта человечества — генетическая текучесть. Полностью изолированные сообщества существовали крайне редко».
Именно поэтому, по мнению Андрея, создать генетическое оружие, действующее только на представителей определенного народа, практически невозможно:
«Искать уникальные генетические особенности, жестко привязанные к современным народам — русским, украинцам и так далее, — чаще всего просто бессмысленно. Генетические маркеры действительно существуют, но речь идет лишь о статистических различиях, а не о четких границах. Например, исследование населения Чехии показало, что лишь около 35–40% мужчин имеют гаплогруппу R1a, которую принято считать „славянской“. Еще 30–35% относятся к R1b, условно „западноевропейской“, а остальные — к другим крупным группам. То же самое на Балканах: нет никакого изолированного генетического компонента, характерного только для сербов, боснийцев или македонцев, — это единая смесь с небольшими региональными различиями, причем генетически эти популяции оказываются довольно близки, например, к австрийцам».
Иными словами, у современных этносов нет единого генетического «ключа», по которому можно было бы отличить их от соседей, — а значит, не существует и мишени, на которую теоретически можно было бы нацелить избирательное оружие.
Кроме того, все опрошенные напоминают: даже если предположить, что создание генетического оружия в принципе возможно, для этого вовсе не обязательно получать материалы непосредственно из России.
«Все серьезные ученые давно относятся к этой идее с иронией, — говорит Андрей. — Если рассуждать логически, то за пределами России сегодня живут миллионы этнических русских — это уже огромная и вполне репрезентативная выборка. Если бы гипотетически существовала возможность создать „генетическое оружие“ (а ее на самом деле нет), никакие специальные данные из России были бы не нужны. Среди этих людей есть и недавно уехавшие, и представители нескольких поколений эмиграции, и их родственники — исследуй сколько угодно. Аргументы о том, что из-за многовекового смешения населения создать оружие против конкретного этноса биологически невозможно, убеждают ученых и людей с критическим мышлением. Но у тех, кто принимает решения, логика, похоже, другая: „Лучше запретить все и перестраховаться, даже если это нанесет ущерб науке“».
При этом собеседники признают: проблемы защиты генетических данных действительно существуют.
«На Западе тоже идут серьезные дискуссии о приватности генетической информации, — отмечает Александр. — Но там они связаны исключительно с защитой частной жизни. Если я публикую свой геном, то автоматически раскрываю примерно половину генома своего брата, который может вовсе этого не хотеть. Так что проблема реальна. Еще восемь лет назад вышла хорошая работа, показывающая, как много можно узнать о человеке, который никогда не публиковал свой геном, только по открытым данным его родственников».
Нам не удалось найти ни одного генетика или медика, который считал бы, что новый закон улучшит условия его работы или что подобные ограничения давно назрели. На вопрос, кому и зачем понадобился этот закон, большинство собеседников предлагали адресовать его политикам, принимавшим документ. По мнению многих из наших экспертов, его появление стало следствием многолетних разговоров о «генетическом оружии», политических амбиций и стремления соответствовать нынешней государственной повестке.
Журналист расследовательского проекта «Система» Валерий Панюшкин считает, что реальная цель закона заключается в другом — в передаче генетических данных из гражданского здравоохранения военным через Национальную генетическую базу.
«Во-первых, в руководящие органы этой базы входит дочь президента Путина Мария Воронцова, — пишет Панюшкин в статье на «Радио Свобода». — Во-вторых, генетическая база нужна главным образом военным, как минимум для идентификации погибших и раненых. В-третьих, если обязать лаборатории передавать информацию о своих клиентах в Национальную генетическую базу (чего пока нет), то это позволит выйти на новый уровень контроля за гражданами. В-четвертых, закрытие генетической информации исключает возможность найти в России военных преступников, совершивших сексуализированное насилие в Украине, Африке и других горячих точках, где побывали или побывают российские войска. В-пятых, закон исключает сотрудничество российских учреждений здравоохранения с иностранными – как минимум, исключает международные клинические исследования новых лекарственных препаратов. И наконец, все это стало возможным благодаря параноидальной, антинаучной, но твердой вере российских властей в возможность создания «генетического оружия»»..
Комментируя причины появления нового закона, Александр выдвигает еще несколько возможных объяснений.
«Это может быть действительно просто результатом подогретого невежества, — говорит он. — А может — политических причин, может — экономических. Самое простое объяснение: это отличный способ запросить большое финансирование на то, чтобы сделать базу данных, начать ее кое-как наполнять и рапортовать: «Вот у нас теперь есть своя, отечественная база геномных данных». Тогда концы опять ведут к тому же Михаилу Валентиновичу (Ковальчуку. — T-invariant). Он у нас как Рим — все дороги ведут к нему. Но, скорее всего, это комбинация разных факторов.
Что изменится для российской науки?
Каковы бы ни были причины появления закона, с 1 сентября нашим собеседникам, как и тысячам других специалистов, придется работать уже в новых условиях. Большинство ученых, непосредственно занимающихся исследованиями человеческого генома, при первом упоминании закона лишь тяжело вздыхали: «Это очень плохо». Различались они лишь в оценке того, насколько серьезный ущерб он нанесет различным направлениям исследований.
Андрей предполагает, что часть исследований после вступления закона в силу, если и будет проводиться, то только «по заказу» — в закрытом режиме, как это уже происходит с некоторыми работами, связанными с вирусами. Не исключено, что для этого даже создадут специальную закрытую структуру.
«Но это опасный путь, как и любое закрытое направление, — подчеркивает он. — Конечно, можно продолжать получать интересные результаты. Но где эти люди будут публиковаться? Придется создавать закрытые базы данных, вариться внутри собственной литературы, которая не будет доступна международному сообществу, не будет им оцениваться, критиковаться и рецензироваться. В изоляции сразу начинают процветать псевдонаука, кумовство и коррупция. Как только исчезают открытость и международное рецензирование, возникает черт знает что».
Председатель Комитета Совета Федерации по науке, образованию и культуре Лилия Гумерова — один из главных авторов закона о Национальной базе генетической информации — придерживается противоположной точки зрения. По ее словам, создание закрытой национальной базы — это механизм защиты интеллектуальной собственности и конкурентное преимущество для российской науки:
По логике авторов и идеологов закона, суверенизация базы должна дать российским ученым одностороннее преимущество: предполагается, что они смогут свободно пользоваться открытыми мировыми репозиториями, но при этом получат эксклюзивный доступ к закрытому национальному массиву данных. Наши эксперты с такой оценкой не согласны. Александр возражает:
«Во-первых, из России доступ к международным базам данных сейчас и так сильно затруднен из-за санкций, и в результате может стать только хуже. При этом в любом случае российская база будет лишь очень небольшой частью того, что доступно в мире. Во-вторых, в науке важны не только данные, но и возможность полноценно обсуждать результаты с людьми, которые в этом действительно разбираются. Конечно, можно запереться внутри «российской генетики» и вариться в собственном соку, имея в кармане щепотку уникальных закрытых данных. Но обсуждать их вы будете втроем. Это превратится в местечковую науку, где будут делать местечковые исследования. Ну и, наконец, относиться к нашей науке будут соответственно: даже если будут какие-то интересные результаты, никто про них не узнает, потому что публикация в нормальном международном журнале требует, чтобы данные были доступны».
Надежды на то, что закон успеют существенно доработать до его вступления в силу, у опрошенных генетиков почти нет. Возможно, их мог бы утешать известный афоризм о том, что «строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения», если бы не недавнее дело гиперзвуковиков.
«Я знаю двух человек, которые писали отрицательное заключение на закон о регулировании генно-инженерной деятельности. Их замечания ни на что не повлияли, — говорит Виталий. — Похожая история была и в 2023 году, когда приняли закон, запрещающий регистрироваться на российских сайтах через Google и другие иностранные сервисы. Я сам руковожу журналом, и нам присылают рукописи, в том числе из-за рубежа. Закон предусматривал три варианта регистрации: через российский номер телефона, через «Госуслуги» или через собственную систему идентификации владельца сайта. К счастью, у нас такая система была. Но никакой ответственности за невыполнение закона сначала не прописали. И лишь недавно в КоАП РФ появилась статья 13.55. «Неисполнение обязанности по проведению авторизации пользователей сети «Интернет» при предоставлении доступа к информации. Сейчас похожая ситуация: кто будет контролировать исполнение нового закона, какое наказание предусмотрено, кто войдет в комиссию — пока ничего не понятно. Хуже всего то, что в любой момент ситуация может измениться, а уже опубликованную статью удалить будет очень трудно. Получится длящееся нарушение, за которое тебя могут привлечь».
Впрочем, звучат и более осторожно оптимистичные оценки.
«Я был на одном обсуждении, где присутствовали люди, которых этот закон затрагивает сильнее всего, — признается Александр. — Представитель одной из крупных генетических компаний сказал, что они сейчас активно работают над тем, чтобы подзаконные акты были вменяемыми. А вообще, пока мы живы, надежда всегда остается».