Нашей сегодняшней собеседнице запрещено давать интервью — по условиям ее трудового контракта. Высокий пост, который она занимает в американском университете, обязывает ее не афишировать свои политические убеждения и соблюдать максимальную осторожность в публичных высказываниях. Однако происходящие сегодня в американских университетах изменения настолько масштабны, что она согласилась поговорить с T-invariant о серьезных вызовах, стоящих перед высшим образованием. Ее опыт заведующей кафедрой и декана, а потом – вице-президента, помогает ей сегодня обозначить критические точки развития академической среды: как влияет на университетскую среду новая президентская администрация, как расколол ее израильско-палестинский конфликт, как искусственный интеллект воздействует на учебный процесс и его администрирование, к чему приводит сокращение денег в университетах и, главное, как изменилась сама логика работы высшей школы.
Главные новости о жизни ученых во время войны, видео и инфографика — в телеграм-канале T-invariant. Подпишитесь, чтобы не пропустить.
Экономика структурного дефицита
T-invariant: Вы больше десяти лет занимались административной работой — сначала как заведующая кафедрой, потом как декан, сейчас — как вице-президент. Какие изменения вы наблюдали за это время — в финансировании, администрации, отношениях внутри факультета, университетской политике?
— Самое очевидное и самое постоянное: денег становится все меньше. Когда я только начинала как заведующая кафедрой, университет мог закончить год с некоторым профицитом, и эти деньги позволяли финансировать специальные проекты. Сейчас многие университеты уже приближаются к состоянию структурного дефицита.
Здесь важно понимать, что американские университеты очень разные, и их финансирование устроено тоже по-разному. Есть, например, классификация Карнеги по уровню исследовательской активности. Сейчас в ней выделяются R1 (Research 1, университеты с очень высокой исследовательской активностью), R2 (Research 2, университеты с высокой исследовательской активностью) и Research Colleges and Universities (исследовательские колледжи и университеты). Для R1 порог составляет не менее 50 млн долларов исследовательских расходов в год и не менее 70 исследовательских докторских степеней; для R2 — не менее 5 млн долларов и 20 исследовательских докторских степеней. Следующая категория начинается с 2,5 миллиона долларов исследовательских расходов. Пять миллионов для небольшого колледжа — вполне достижимая сумма: общий бюджет такого учреждения может составлять, скажем, около 150 млн долларов.
Университеты категории R1 сейчас особенно уязвимы из-за сокращения федерального финансирования исследований. Значительная часть их исследовательских бюджетов приходит через NSF (National Science Foundation, Национальный научный фонд), NIH (National Institutes of Health, Национальные институты здравоохранения) и другие федеральные агентства. Когда эти гранты сокращаются, у таких университетов возникают очень серьезные бюджетные проблемы.
Причем грант приносит университету деньги не только на само исследование. Здесь важен overhead (косвенные, или накладные, расходы): средства, которые получает университет и использует для поддержания инфраструктуры и других своих операций. Это очень значительная часть грантового финансирования, иногда 50–60 процентов от всей суммы гранта. Поэтому от этих денег сильно зависят не только университеты R1, но и R2 и другие исследовательские университеты.
По моему ощущению, этот процесс начался давно, около 2001 года: федеральное финансирование исследований стало постепенно сокращаться. При Обаме оно уже не сокращалось такими темпами, но и не вернулось на прежний уровень и не росло вместе с инфляцией. Поэтому финансовое давление на университеты накапливалось годами.
Я сама никогда не работала в университетах категории R1. Для государственных университетов уровня R2 и ниже важен другой источник денег — ассигнования штата, то есть в конечном счете налоговые поступления. Они тоже либо сокращались, либо оставались примерно на прежнем уровне и совершенно не поспевали за инфляцией. Одновременно существует сильное политическое давление не повышать плату за обучение. А теперь еще сокращается число студентов. Даже если бы число студентов не снижалось, при такой финансовой структуре мы все равно оказались бы в очень тяжелой ситуации.
T-i: А что изменилось на других уровнях — например, в самой университетской и административной среде?
— Огромное изменение — онлайн-образование. Это отдельная очень сложная тема. Еще до пандемии появились MOOCs (massive open online courses, массовые открытые онлайн-курсы), существующие отчасти вне традиционной университетской системы. Некоторые университеты очень активно пошли в эту сторону и сделали онлайн-образование массовым и доступным. Затем была пандемия и тотальный переход в онлайн, а в последние два-три года появился еще и AI. Его взаимодействие с онлайн-образованием создало совершенно новый набор проблем.
Но есть и более глубокое изменение, о котором я много думаю. Мне кажется, становится неустойчивой сама модель liberal arts education, которая очень специфична для Соединенных Штатов.
Для человека, получившего образование за пределами США, сама эта концепция сначала выглядит довольно странно. Американское высшее образование исходит из идеи, что колледж должен не столько готовить человека к конкретной профессии, сколько формировать его: учить критически мыслить, хорошо писать, понимать, как устроен мир, быть граждански вовлеченным. Эта идея очень глубоко встроена в американскую университетскую систему.
Исторически эта модель усиливалась на протяжении XIX и XX веков: даже институции, которые начинались как педагогические колледжи, постепенно превращались в университеты широкого профиля с курсами по истории, философии, антропологии, литературе, политологии, театру и другим направлениям.
Но мне кажется, что экономические условия, которые позволяли этой модели существовать в США в XX веке, сейчас исчезли.
Эта модель была особенно жизнеспособна, пока в США существовал очень сильный и обеспеченный средний класс, где реально зарабатывал деньги только отец семьи. В массовом представлении 1980–1990-х одна зарплата могла поддерживать пригородный дом и семью, а четырехлетний колледж позволял несколько лет изучать историю, философию или антропологию, не требуя немедленного ответа на вопрос, какой доход даст этот диплом. Такая экономика делала возможной идею образования как длительного самоопределения.
Сегодня гораздо меньше семей могут позволить себе такую роскошь. Студент хочет заранее понимать, что он будет делать после выпуска. Поэтому особенно после пандемии резко усилился разговор о career readiness (готовности к трудоустройству): как связать специальность с конкретной карьерой, как построить для студента карьерную карту, как объяснить ценность исторической или социологической специализации.
Есть еще одна особенность американской системы, которая для человека из Европы или Азии выглядит довольно необычно. Во многих странах после школы можно сразу поступать на профессиональную программу и учиться на врача или юриста. В США медицина и право относятся к следующему уровню образования: прежде чем поступать в medical school (медицинскую школу) или law school (юридическую школу), нужно получить bachelor’s degree (степень бакалавра). Поэтому путь к профессии оказывается гораздо длиннее.
При этом профессиональные школы обычно входят в состав «больших» университетов. Самостоятельных педагогических колледжей сейчас осталось немного, медицинские школы также обычно существуют в университетской структуре. Даже инженерные школы, где можно сразу получать профессиональное образование, нередко существуют внутри университетов, в которых одновременно есть кафедры истории, философии, антропологии. Получается, что американский университет должен поддерживать всю эту широкую структуру liberal arts (общеобразовательных гуманитарных и естественно-научных дисциплин), даже если значительная часть студентов приходит туда ради вполне конкретной профессии.
T-i: А как сейчас этот изменившийся запрос снизу влияет на университетскую структуру?
— В крупных городах США — Нью-Йорке, Чикаго, Сан-Франциско, Лос-Анджелесе — одновременно существуют десятки колледжей и университетов, и у многих есть собственные кафедры истории, философии, антропологии, литературы, политологии, театра. Каждой кафедре нужны студенты, выбирающие в качестве основной одну из специальностей, предлагаемых этой кафедрой. Когда число таких студентов падает, прежняя структура перестает быть устойчивой.
И проблема шире, чем просто кризис гуманитарных наук. Еще недавно бухгалтерский учет и компьютерные науки считались почти идеальными карьерно ориентированными направлениями. Теперь искусственный интеллект делает и эти траектории менее очевидными. Университет не может просто заменить «непрактичную» гуманитарную специальность на одну гарантированно практичную: рынок труда меняется быстрее учебных программ.
За последние десятилетия исчезали и самостоятельные исследовательские институты. Особенно это было заметно в биологии: по мере сокращения федерального финансирования многие из них становились финансово нестабильными и либо закрывались, либо присоединялись к университетам или больничным системам.
T-i: К каким последствиям все это привело — например, для преподавательской нагрузки?
— С преподавательской нагрузкой все довольно сложно, потому что ее обычно нельзя просто взять и увеличить. Она зафиксирована либо университетскими правилами, либо, во многих государственных университетах, коллективными договорами с профсоюзами. Там же определяется и шкала оплаты. Поэтому один из основных способов экономии выглядит иначе: когда профессор с постоянным контрактом уходит на пенсию, его позицию все чаще просто не открывают снова.
Актуальные видео о науке во время войны, интервью, подкасты и стримы со знаменитыми учеными — на YouTube-канале T-invariant. Станьте нашим подписчиком!
Здесь важно различать разные периоды. В середине 2010-х университеты уже испытывали хроническое финансовое давление, но студентов было еще много. В крупных городах США было много обладателей PhD по истории, философии и другим дисциплинам, которые искали академическую работу. Университеты могли нанимать их как почасовиков за гораздо меньшие деньги, чем профессоров с постоянными контрактами.
Постепенно возник целый слой career adjuncts (профессиональных внештатных преподавателей). Такой преподаватель мог во вторник и четверг вести занятия в одном университете, в понедельник и среду — в другом, читать курсы осенью, весной и летом. Некоторые таким образом набирали очень большую нагрузку и фактически жили только преподаванием. Если нагрузка была максимальной, в государственных системах вместе с социальным пакетом можно было даже выйти на вполне приличный годовой доход, но ценой огромного количества курсов и практически полного отказа от исследований.
Я долго думала, что это замещение штатных преподавателей внештатными (по-английски его называют adjunctification) происходит примерно одинаково по всей стране, потому что сама работала в большом городе. Но потом поняла, насколько эта модель зависит от географии. Она хорошо работает там, где рядом существует много университетов и много людей с докторскими степенями: в крупных городах США человек может преподавать сразу в нескольких местах и ему не нужно переезжать ради одного курса.
В сельской Америке ситуация совершенно другая. Если университет находится в небольшом городе и ему нужен специалист, человек с PhD не станет туда переезжать ради пяти тысяч долларов за курс. Там просто нет достаточно большого местного рынка академического труда. Поэтому adjunctification была очень неравномерным процессом: в больших университетских центрах она могла принимать огромные масштабы, а во многих сельских районах такая модель практически не работала.
А сейчас тенденция во многих местах развернулась. Студентов стало меньше, а увольнять преподавателей с постоянным контрактом чрезвычайно трудно. Кроме того, в США запрещена возрастная дискриминация и нельзя просто подталкивать пожилых профессоров к выходу на пенсию.
Пандемия еще сильнее изменила эту ситуацию. Все научились преподавать онлайн, и теперь пожилому профессору иногда вообще не обязательно регулярно приезжать в университет. Я видела профессоров далеко за восемьдесят, которые спокойно подключаются к Zoom два раза в неделю, ведут свои обычные курсы и продолжают получать зарплату полного профессора. Если есть медицинские основания для особого режима работы по состоянию здоровья (accommodation), преподаватель может получить возможность преподавать дистанционно. В государственных университетах это иногда еще сильнее замедляет кадровое обновление.
В дорогих частных колледжах давление в другую сторону гораздо сильнее: студенты платят в том числе за очный опыт и очень болезненно реагируют, если преподаватель пытается заменить занятия на кампусе Zoom-занятиями. Поэтому возможности полностью уйти в дистанционное преподавание сильно зависят от типа университета.
В результате, когда сегодня нужно сокращать бюджет, первой уязвимой группой становятся уже сами adjuncts (внештатные преподаватели). Некоторые из них годами строили на этой работе всю профессиональную жизнь, перестали заниматься исследованиями и публиковаться и теперь им трудно конкурировать за открывающиеся tenure-track position (штатные позиции с перспективой постоянного контракта). Я видела подразделения, где до пандемии внештатные преподаватели вели половину всех курсов, а сейчас от них осталось один-два человека.
Получается довольно резкий исторический разворот. Сначала хроническое недофинансирование при большом числе студентов стимулировало массовое использование внештатных преподавателей, особенно в крупных городах. Теперь число студентов сокращается, профессора с постоянными контрактами остаются защищенными и одновременно стареют, и университеты экономят прежде всего на том слое adjunct faculty, который за предыдущие десятилетия сами же и создали.
Преодоление инерции
T-i: Количество постоянных профессорских позиций при этом все равно сокращается?
— Да, это так. Когда профессор уходит на пенсию, гораздо проще не нанимать нового человека на освободившуюся штатную позицию с перспективой постоянного контракта. Именно так происходит сокращение: не обязательно увольнять человека, можно годами не замещать освободившиеся ставки. Отсюда старение профессорско-преподавательского состава и разрыв между дисциплинами, где еще идет активный найм, и дисциплинами, где кафедра постепенно сжимается.
В 2022–2023 годах у нас в колледже был короткий период с обратной динамикой. Благодаря федеральным стимулирующим средствам и возможности обосновать новый найм задачами социальной мобильности нам удалось нанять много новых штатных преподавателей на позиции с перспективой постоянного контракта, в том числе заменить часть внештатников. Мы объясняли, что студенты из малообеспеченных семей, которых много у нас в университете, тоже должны получать возможность непосредственного контакта с преподавателями, которые постоянно находятся в университете, ведут исследования и могут полноценно их сопровождать. Это был очень хороший период, но затем финансирование снова ужалось.
T-i: А что происходит с позициями обычных сотрудников? Они тоже сокращаются?
— Тут происходят интересные вещи. У меня давно есть ощущение, что компьютеры захватили мир так, как это удобно им самим: они заставили нас выполнять все больше задач, которые раньше мы не выполняли, потому что технически такие задачи стало возможно создавать. То, что в 1990-е делалось одной бумажной формой, теперь превращается в несколько электронных форм, отчетов, систем согласования и баз данных.
Отсюда странный эффект: программное обеспечение, быстрый интернет, Wi-Fi, платформы, специалисты по каждой системе увеличивают расходы университета. И людей требуется не меньше, а больше. Мы когда-то думали, что интернет уменьшит расход бумаги; произошло обратное. С персоналом похожая история. Каждая автоматизация рождает новые операции и новые обязанности, и в итоге сама цифровая инфраструктура подпитывает бюджетный кризис.
ИИ пока не выглядит исключением. Он может автоматизировать отдельную задачу, но одновременно создает новые требования к контролю, отчетности, обучению и академической честности.
T-i: А какие изменения произошли в студенческих запросах и в том, как университет на них отвечает?
— В последние два года я вижу довольно быстрый отход от онлайн-образования, особенно среди студентов бакалавриата. Для моих студентов онлайн-курсы сначала были очень привлекательны. Я работала в государственном университете, где многие студенты — из небогатых семей и одновременно с учебой работают, поэтому возможность не приезжать каждый день на кампус решала для них реальную проблему.
Но сразу же обнаружилось противоречие: студенты хотят онлайн-обучение, однако многие из них значительно хуже учатся в онлайн-среде. У меня были студенты, которые подключались к занятию, одновременно работая за кассой в магазине или сидя на своем рабочем месте. Формально они присутствовали, но на практике не могли полноценно участвовать в занятии. Такие студенты начинали отставать, и многие из них в конце концов вообще уходили из университета.
Поэтому сейчас я вижу обратное движение: сами студенты чаще выбирают традиционные очные курсы. Онлайн-формат, конечно, никуда не исчезнет: для работающих студентов он слишком важен. Но представление о том, что он сам по себе решает проблему доступности образования, оказалось слишком оптимистичным. Доступ к курсу еще не означает возможности нормально учиться.
Появление AI добавило еще одну проблему. В онлайн-среде становится все труднее понять, действительно ли студент выполняет работу сам. AI очень хорошо имитирует человеческий текст, и практически любые технические средства, которые мы пытаемся использовать против академической нечестности, можно обойти. Поэтому возврат к очным занятиям связан еще и с очень практическим вопросом: как убедиться, что студент действительно учится.
T-i: Что изменилось после прихода к власти нынешней федеральной администрации?
— Есть два очевидных сдвига. Первый — риторический: из Вашингтона все чаще доносятся идеи, что высшее образование переоценено и что обществу прежде всего нужно профессионально-техническое обучение, короткие программы и неакадемические онлайн-курсы.
Второй — резкий разворот вокруг политики DEI (diversity, equity and inclusion — разнообразие, равенство возможностей и инклюзия). Последние двадцать-тридцать лет развитие DEI было одной из центральных парадигм американского университета. Под нее создавались офисы, программы, гранты, стратегические планы; университеты стремились расширять разнообразие среди студентов, преподавателей и персонала.
РАНЕЕ В T-INVARIANT
Отбор лучших vs академическое равенство: почему практики DEI не приживаются в Германии
Не только DEI и DOE: как политика Трампа разрушает американскую науку
Когда я пришла в американскую академию из другой образовательной системы, смысл этой политики не был для меня самоочевидным. На меня сильно повлияли разговоры с коллегами и студентами. Один коллега сформулировал это так: если общество очень долго систематически ущемляло определенную группу, одного объявления формального равенства недостаточно, потому что экономическое неравенство и культура, складывавшаяся веками, все равно сохранятся. Обществу выгоднее, когда социальные группы не заперты в среде, где процветают бедность, криминализация и наркотическая зависимость.
Теперь произошел почти 180-градусный поворот. Программы, построенные вокруг DEI, теряют финансирование и объявлены вне закона; юридические службы требуют инвентаризировать то, что может вступать в конфликт с новыми федеральными правилами.
Систематического ответа на эти изменения пока нет. Много растерянности, попыток понять границы допустимого и желания не привлекать лишнего внимания. В более либеральных штатах университеты чувствуют некоторую политическую защиту, но все равно гораздо осторожнее относятся к тому, что фиксируют письменно.
Мой собственный подход к разнообразию всегда был довольно умеренным: максимально широко искать кандидатов при найме сотрудников и наборе студентов, не навешивать ярлыки, противостоять стереотипам, делать университет гостеприимным для сотрудников и студентов разного происхождения. Но даже этого недостаточно. Нужно обучать службы безопасности кампуса и вспомогательный персонал, чтобы они не начинали взаимодействие с сотрудниками или студентами, исходя из их внешности или акцента.
T-i: Какие изменения последних лет вы видите в самих студентах?
— Изменилась манера общения. До пандемии преподаватели жаловались, что студенты в аудитории слишком много разговаривают друг с другом, не могут усидеть на месте. После пандемии я иногда наблюдаю полную тишину. Один рекрутер спросил меня: «Почему все ваши студенты шепчут?» Им тяжело дается межличностное общение, оно вызывает тревогу. Но одновременно они очень хотят этого общения. Поэтому иногда эффективная педагогика сегодня состоит буквально в том, чтобы организованно заставлять их разговаривать друг с другом.
T-i: Почему академия, видя эти угрозы, так медленно меняется?
Потому что академия структурно консервативна — я сейчас не о политике. Из-за финансовых ограничений университеты много лет нанимали недостаточно молодых преподавателей, профессорско-преподавательский состав стареет. Учебные программы тоже стареют. Статьи, которые были для меня интеллектуальным открытием в аспирантуре, я по привычке хочу давать студентам до сих пор, хотя им уже двадцать-тридцать лет.
Я часто вспоминаю Королеву из «Алисы в Зазеркалье»: «…приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте», а значит, чтобы куда-то попасть, надо бежать вдвое быстрее. Технологии и рынок труда меняются с огромной скоростью, а учебные программы и способы преподавания консервативны и догматичны. Поэтому наем представителей младших поколений, находящихся на ранних этапах академической карьеры, важен не только с точки зрения достижения справедливости на рынке труда. Это один из способов обновлять содержание образования.
Университет и «большая» политика
T-i: Есть ли за пределами академии политическая или общественная сила, которая всерьез заинтересована в развитии американского высшего образования?
— Мой короткий ответ: я такой силы не вижу. Ни одна из политических партий не делает высшее образование приоритетом в своей повестке. У демократов много социальных программ, у республиканцев сейчас сильна критика университетов. Для губернатора или Конгресса университет конкурирует за деньги со здравоохранением, транспортом, жилищными программами, помощью людям с инвалидностью, экологическими проектами, школами и множеством других направлений.
Президенты университетов, конечно, лоббируют губернаторов, Конгресс, федеральную администрацию. Но лоббируют не только они — это делают все. Изнутри университета нам кажется очевидным, что именно наше финансирование критически важно. Снаружи мы лишь одна из многих групп, каждая из которых может предъявить убедительный список общественных потребностей.
За пределами больших городов в Америке транспортная и социальная инфраструктура очень слабая. Между небольшими городами может почти не быть общественного транспорта; поезд ходит редко, если он вообще есть, автобусная сеть слабая, без машины трудно добраться даже до соседнего центра. Встречаются бедные городки с пустующими домами и очень ограниченным набором рабочих мест.
Именно поэтому университет там действует как экономический якорь. Он привозит сотни или тысячи студентов, нанимает преподавателей и персонал, а дальше вокруг растет спрос на аренду жилья, появляются кафе, спортивная и культурная жизнь, школы для детей сотрудников, врачи и больница. Нередко это единственное место в округе, где стабильно присутствует образованный средний класс. Если такой университет исчезает, вокруг может остаться экономическая пустыня.
Поэтому вопрос о закрытии небольшого государственного университета — это одновременно вопрос о региональной политике, даже если в университетских бюджетах он так не называется.
T-i: Тогда что университеты реально могут сделать сами?
— У государственных университетов остается сильный ресурс: они могут давать образование высокого качества по сравнительно низкой цене. Спрос на это есть, и общественная отдача тоже есть. Поэтому у государственных университетов есть убедительный ROI (return on investment — возврат на инвестиции): выпускники в среднем больше зарабатывают, а плата за обучение там несопоставима с дорогими частными колледжами. Наше слабое место в том, что мы часто плохо рассказываем об этом семьям и старшеклассникам.
Нам придется серьезнее относиться к запросу на подготовку к трудоустройству, активнее работать с местными сообществами и школами, лучше объяснять, чем занимается университет. Популяризация исследований тоже становится частью миссии: историки, философы, политологи, физики выходят в YouTube и создают короткие видео, рассказывая широкой публике о своих исследованиях. Академия долго считала такую работу второстепенной; сейчас она становится вопросом выживания.
Я не очень верю, что главная стратегия спасения возникнет из общенациональной или транснациональной коалиции университетов. Американские университеты слишком различаются: государственные финансируются штатами, частные конкурируют за студентов, гранты и доноров, отдельно существуют религиозные университеты, военные академии. Полезно встречаться и разговаривать, но реальные решения обычно зависят от конкретного региона.
T-i: Стали ли за последние годы острее политические конфликты между преподавателями?
— Политические различия были всегда и часто шли по дисциплинам: условно, кафедра финансов могла быть более республиканской, а кафедра социологии — очень либеральной. Но в последние годы я действительно видела крайне острые конфликты вокруг Израиля и Палестины. Иногда на заседаниях заведующих кафедрами я всерьез боялась, что спор дойдет до драки.
Как декан я старалась не демонстрировать собственные политические взгляды. Поэтому на какое-то время и произраильские, и антиизраильские коллеги были уверены, что я на их стороне, и по очереди приходили ко мне жаловаться друг на друга. В гуманитарных и социальных науках личную позицию полностью отделить от преподавания трудно; она проявляется в том, что человек говорит на занятии и что публично поддерживает.
Самое поразительное для меня другое: преподаватели могут гораздо сильнее эмоционально мобилизоваться вокруг ближневосточной политики, на которую университет почти не способен повлиять, чем вокруг собственного бюджета и будущего своей институции. На недостаток финансирования только жалуются, но, обсуждая конфликт вокруг Израиля, готовы часами кричать друг на друга.
T-i: А профсоюзы и коллективные протесты не дают преподавателям канал влияния?
— Профсоюзы действительно могут быть активными в борьбе за финансирование и контракты, но сами протесты часто удивительно малочисленны. Я ходила на крупные акции в защиту финансирования естественных наук и каждый раз поражалась, насколько меньше людей приходит, чем ожидаешь.
Причин тому много. У штатного профессора есть защищенный контракт, хорошая страховка, относительно нормальная зарплата; бюджетный кризис не всегда ощущается им как вопрос жизни и смерти. Кроме того, разросшаяся бюрократия держит людей постоянно занятыми мелкими задачами. В выходной человек выбирает между акцией, которая, вероятно, ничего не изменит, и семьей.
Молодые преподаватели, по моим наблюдениям, тоже не обязательно активнее старших. Иногда они находятся в гораздо более уязвимом положении и боятся рисковать; иногда просто перегружены. Чтобы понять это по-настоящему, нужен отдельный социологически обоснованный разговор с людьми о том, почему они в конкретный выходной идут или не идут на протест.
Есть и внутренние конфликты. Один и тот же профсоюз может представлять штатных и внештатных преподавателей, интересы которых не всегда совпадают. Некоторые профсоюзы занимали очень жесткие позиции по Израилю, из-за чего часть еврейских преподавателей от них отдалилась. Когда к акции в защиту науки добавляется еще одна политическая повестка, это неизбежно отталкивает часть потенциальных участников.
T-i: Политические разделения среди студентов выглядят так же?
— В крупных городах США студенческая среда глобальна. Конфликт вокруг Израиля и Палестины впервые за долгое время сделал студенческую политику очень заметной. Разделение было ощутимым и не исчезло за один учебный год.
При этом реакция на иммиграционную политику выглядит иначе. Уязвимые студенты часто просто боятся, а часть местной студенческой среды может быть довольно консервативна по вопросу иммиграции. На первый взгляд странно, что кампус бурно реагирует на международный конфликт и гораздо слабее — на внутреннюю иммиграционную политику, но, вероятно, эти проблемы затрагивают разные группы студентов.
Руководство университетов в последние годы, по моему опыту, старается занимать максимально нейтральную позицию: не выпускать громких политических заявлений, не приглашать заведомо провокационных спикеров, подчеркивать академическую работу. Логика примерно такая: не привлекать к университету лишнего политического внимания.
T-i: Изменил ли конфликт вокруг Израиля и Палестины сам состав студентов?
— В некоторых крупных городских университетах, по моему впечатлению, после самых острых кампусных конфликтов уменьшилось число еврейских студентов. Часть семей предпочла более «тихие» частные институции — они воспринимались как более открыто произраильские или просто более контролируемые. Я не могу превратить собственные наблюдения в общенациональную статистику, но локально изменение было заметно.
T-i: Мы почти не говорили об иностранных студентах. Что изменилось здесь?
— В конце 1990-х об иностранных студентах чаще говорили в терминологии «привлечения талантов»: университет привозит сильных людей со всего мира. Позже для многих университетов это превратилось еще и в бизнес-модель. Иностранные студенты платят за обучение больше, поэтому университеты начали активно их рекрутировать и строить специальные системы поддержки.
Теперь визовые ограничения резко уменьшают этот поток. Для некоторых университетов это одновременно потеря международной среды и прямой удар по бюджету. Особенно заметно, когда большая доля иностранных студентов исторически приходилась из одной-двух стран, а теперь получить визу в этих странах стало значительно труднее.
T-i: Как вы считаете, при всех этих ограничениях и трудностях, американский университет способен сохранить качество образования и исследований?
— Будущее трудно прогнозировать, но я верю в устойчивость модели доступного качественного государственного образования. Достаточно много людей по-прежнему нуждаются в нем, а миссия социальной мобильности никуда не исчезла.
С исследованиями я настроена тревожнее. Замедление началось не вчера: уже с начала 2000-х закрывались или поглощались отдельные исследовательские институты, сокращалось федеральное финансирование. Мне кажется, США постепенно теряют часть технологического преимущества, в том числе в биологии и биомедицине, и все чаще импортируют технологии и идеи из Восточной Азии и Европы. Это длинная траектория, а не следствие политики только на этом президентском сроке.
В образовании последствия менее однозначны. Профессора любят говорить, что студенты «уже не те», но у меня и в последние годы были очень сильные группы. Их нужно учить немного иначе. Если адаптировать педагогические методы к тому, как они сегодня воспринимают информацию и взаимодействуют друг с другом и с нами, можно получать хорошие результаты.
T-i: Получается, принципы tenure (системы постоянных профессорских контрактов) и shared governance (совместного управления университетом администрацией и преподавателями) одновременно защищают университет и мешают ему быстро перестраиваться?
— Да, в этом есть постоянное напряжение, но оно встроено в саму систему. Преподаватели способны объединиться, возражать, тормозить или менять решения. Иногда они защищают то, что мне кажется устаревшим; иногда именно они не дают администрации принять катастрофическое решение.
За мои годы в управлении университетом отношения между преподавателями и администрацией развивались волнообразно: то конфликт, то сотрудничество. Это зависит и от финансовой ситуации, и от личностей, и от конкретной проблемы. Я не считаю само напряжение дефектом. Университет построен на столкновении разных интересов — стремлений к финансовой устойчивости, академической автономии, радения за интересы студентов. Важно, чтобы все эти противоположные интересы и взгляды действительно помогали нам двигаться вперед, а не стоять на месте.